StoryBerta1

Жизнь ярка и красочна, как полосатый цирковой шатёр, события мелькают, как разноцветные мячики в руках опытного жонглёра: красное, чёрное, золотое, синее… Всё сверкает и вертится, кружит голову… “Дамы и господа!..” “Сюда смотри! Видишь? Ну, который? Внимательнее, внимательнее…” “В этой шляпе ничего нет. Проверьте, юная леди – пусто, верно?..” “А теперь смертельный номер!”

За криками зазывал, за рыком зверей и охами и ахами изумлённой публики, за громкой музыкой, то бравурной, то зловеще-мрачной, не слышно робкого голоса здравого смысла, который бормочет: “Погоди-погоди… Что всё это значит? Это же не взаправду?..”

Жизнь, как бродячий цирк, торопит и завлекает. Некогда стоять, некогда думать, нужно спешить, успевать глазеть, подходить ближе, ещё ближе к разворачивающемуся действу, следить за небывалым зрелищем, не отводить взгляда, не упустить ничего… Тебя увлекут, закружат, озадачат, напугают и развеселят… Чтобы ты ни в коем случае не увидел того, что стоит за представлением.

Ещё год назад Берта не знала жизни вне цирка. Весь шум и гам, блеск и обман, слёзы и смех, красота и уродство были ей не то, чтобы привычны. Просто воспринимались как должное, как собственная ладонь. Обычный ребёнок улыбнётся слову “клоун”, захлопает в ладоши мастерству жонглёра, испуганно и восторженно откроет рот при виде саблезубого зева горного кота, не сможет отвести взгляд от завораживающего уродства двухголового человека или многорукого карлика… А если для тебя это дом и хлеб, рутина и тяжкий труд, если ты знаешь все до единой ниточки и рычаги, которыми приводятся в действие хитроумные устройства для фокусов, если ты кормишь страшных дрессированных тварей и чистишь их клетки, если гигант Альфредо при тебе чаще грузит тюки на повозки, чем рвёт сверкающие корабельные цепи, если тётушка Мо своим третьим глазом на затылке успевает пристально следить за тем, чтобы ужин не подгорел, пока костерит тебя за самовольную отлучку в город, если Великолепный Сильвио (а для вас дядька Стром) своим витиеватым слогом заядлого конферансье читает тебе и прочей цирковой ребятне сказки по вечерам у костра… Что ж, вряд ли когда-нибудь весь этот блеск и гам представлений сумеют хоть на миг привлечь твой любопытный взор.
Магической, зыбкой и нереальной кажется совсем иная жизнь. Люди, а не чудовища. Балы, ресторации и кофейни, прогулки на лодках и гуляния по набережным, а не песни и пляски у костра. Город, а не дорога – пейзажи не сменяются картинками в волшебном фонаре, а остаются одними и теми же день за днём; вместо шатров и повозок – камень домов, вместо дорожной пыли и ясного неба – смог и липкая грязь.

Мячики событий мелькают в руках у Жизни, Главного Жонглёра, и катится, катится Великая Река-Дорога, сводя и разлучая, начиная и заканчивая, кружа, петляя, спрямляясь и разворачиваясь площадями для новых представлений. Почти все мячики жизни Берты связаны с цирком.

- “Дитя-Демон, Росток Блеклых Врат – единственное в своём роде! Подойди, узри и ужаснись! Золотой орёл каждому, кто заметит её движение!”
Грузная, аляповато одетая женщина с золотистым тюрбаном на голове и высокий сутулый старик в тяжёлом солдатском плаще прерывают неспешную беседу и поворачивают головы к крикуну. Тот сияет улыбкой, держа на сгибе локтя худенькую малышку лет трёх от роду. Та, кажется, готовится зареветь: в недовольно искривлённом ротике сверкают острые зубки, а в ручках она цепко держит жестяной стакан Кривого Тимоти, циркового фокусника и “напёрсточника” (циркачи знают уйму способов лёгким мошенничеством поправлять состояние своих кошельков, если представление не задалось).
- Вы бы видели! Какая наблюдательность – Тиму ни разу не удалось задурить её, спрятав орешек в руке. А потом она на него кааак зыркнет – на Тима, не на орешек – и хвать стакан! А Тим стоит, трясётся, подойти боится. Да он вон до сих пор напивается у костра, деревенщина суеверная! Говорит, отродясь такой жути не видел. Глаз Демона, вот как мы это назовём!
- Да ты спятил, – устало машет на него рукой тётушка Мо, – девку из-за игрального столика и не видно пока, удумал тоже, “демон”.
- Давай её сюда, – мрачно бросает старик и забирет девочку, усаживая на колени, – Берта, закрой рот и отдай Сильвио стакан, он не твой и нужен для работы.
- Я лууцсе могу шалики плятать! – малышка молниеносным движением отбирает у старого Захарии стакан обратно и вцепляется в него крепче, – я сама могу фокус делать!
- Если хочешь выступать, тебе нужно придумать свой фокус, поняла? – Захария был тем, кто принёс малютку-найдёныша в цирк, и за ним всегда остаётся последнее слово в её воспитании, – и никаких демонов. Своих пугать вздумала? Зубы спрячь! Попробуем жонглировать.
Берте три года.

- “Беовульфия, Девочка-Волчица, Дитя Проклятых Равнин! Подойди, если не боишься!”
На Строма шикают. Берта мрачно и потерянно таращит глаза из-за сундука с юбками и шалями тётушки Мо. Сегодня она обернулась волком в первый раз.
- Да ты совсем из ума выжил, Сильвио, – недобро тянет Захария. Он никогда не называет Строма настоящим именем, – мы в Криссильире, тут знаешь какие легенды о демонах ночи рассказывают? Нас закидают камнями, а Берту и вовсе сожгут во славу Тригена.
- Ну тихо-тихо, – торопится тётушка Мо, услышав всхлип из-за сундука, – всё уже, никто ж не пострадал, деточка. Зверюга успокоился, огонь потушили.
Берта всхлипывает опять. Зверюга, старый цирковой носорог, грустный, чешуйчатый и со скверным нравом, внезапно рассвирепел не на шутку, когда перед ним посыпались искры, и девочка сама не поняла, как кульбитом соскочила с его спины и удрала, и почему у неё вместо двух ног при этом было четыре лапы, неуклюжие, чёрные, мохнатые. Это было жутко, но быстро прошло, однако она знает, чем ей это теперь грозит. Она всхлипывает громче.
- Зверь и укротительница в одном лице! Ужас Ночи, что при свете дня превращается в Красоту! Нет, вы подумайте хорошенько – такого номера нет ни у кого!..
Берта закрывает лицо ладошками. Так она и думала.
- Не реви. Мы не будем менять твой номер на середине пути, – веско бросает Захария, взглядом заставляя Строма не спорить – бывший солдат лучше всех знает свою воспитанницу, – некем сейчас заменить единственного жонглёра. Берта, вылезай. Что, испугалась? А представь, какого Зверюге было – он-то думал, он из вас двоих самый страшный!
- Правда не будем номер менять? – девочка уже передумала плакать и ухмыляется краешком рта, представляя себе ужас грозного носорога.
- Ну, думаю, вместо Зверюги попробуем поставить тебя на канат.
Поверх головы осчастливленной девочки, которая выбирается из угла и лезет обниматься к тётушке, Захария и Сильвио угрюмо смотрят друг на друга.
Берте семь лет.

- “Бертрана, Дочь Мрака, Женщина-Вампир! За один её гипнотический танец не страшно отдать жизнь – подойди и убедись!”
Три недобрых взгляда останавливают Строма на полуслове. Тот замолкает, но не тушуется – сказывается опыт.
- Не называй меня Бертраной! – Берта не терпит своё полное имя, и вдвойне обидно, когда его пытаются использовать как сценический псевдоним.
- Какая она тебе женщина, старый чёрт, девчонка ещё, – ворчит тётушка Мо.
- Сильвио… Ещё раз услышу от тебя что-то про вампиров… Отрежу язык, – рычит Захария. Он вытянулся на своём узком ложе на крышке большого сундука, и слова его бывает трудно разобрать из-за хриплых болезненных вдохов, но у него всё равно получается выглядеть угрожающе.
- Мы в Слейте на весь сезон, – укоризненно тянет Сильвио, – столичную публику второй раз не удивишь каким-то жонглированием, то ли дело завораживающий и неповторимый танец с кинжалами среди теней!..
- Вот кстати, насчёт не удивишь. У меня готово кое-что обалденное: кинжалы, факела и пернатые шары в полёте под куполом цирка!
- А пернатые шары… откуда?
- Во-первых, ими сложно жонглировать, – Берта присаживается на краешек постели старика и тут же начинает воодушевлённо размахивать руками, – баланс же меняется постоянно, такого номера ещё ни у кого нет, а, во-вторых, красиво же…
- Ну-ка, посмотрим… – Захарии в последнее время трудно даже вставать, но уж помочь Берте он, пока жив, не откажется, – иди уже… Сильвио, будет тебе новый номер.
Сильвио, недовольно бормоча про себя, уходит. По его мнению, циркач должен быть счастлив своими особенностями, которые позволяют ему быть уникальным, привлекать внимание, выделяться – неважно, восхищён зритель, напуган или преисполнен отвращения. Правило одно – тебя должны запомнить, ты обязан поразить воображение публики. Конечно, цирк – сплошь блеск, громкие слова и обман, но обман красивый. Настоящий циркач знает себе цену, и только базарные шуты под громкой вывеской “Невиданное Чудовище. Семеро охотников погибло! Зайди и подивись” выставляют в дырявом шатре клетку с пленным минотавром на потеху дремучим крестьянам в глухих криссильирских провинциях. Настоящий мастер гранит и шлифует свою уникальность как редкий алмаз, гордится по праву чудом, подаренным природой, а не зарывает талант (и особенности) в землю из глупой боязни не понравиться публике.
Стром Чёрный Дуб, бастард мелкого князя из северных Чумных Земель, вид имеет благородный и представительный, зычный бас его ценители называют “золотым”, а дару убеждения позавидует любой докер Флинта. Вот только Строма угораздило родиться обычным человеком, и обиженный на судьбу артист не понимает желания Мо и Захарии сделать из их общей воспитанницы, существа уникального по природе своей, рядовую циркачку.
Берта же счастлива. Её любят в цирке, её номера славятся популярностью, а публика обожает девушку за звонкие песни и грациозные движения. И никто не боится её, не отворачивается в ужасе, как отворачивается она сама от зеркала при виде своей бледной кожи, длинных клыков и овальных зрачков. Никто не замечает.
Берте четырнадцать.

- Вот уж номер так номер, – Сильвио растерян как никогда прежде, и даже гулкий голос его звучит тише обычного. Впервые при виде странностей Берты он не принимается изобретать новое представление, и это даже пугало бы, не будь Берта и так напугана до полусмерти. И есть отчего – труп в одной из каморок, предназначенных для хранения циркового имущества, выглядит как пустая оболочка – пергаментно-белым, иссохшимся, жутким. Не то чтобы циркачи никогда не имели дела с трупами – бывало, что приходилось прятать в ящике фокусника очередного проходимца, не рассчитавшего силёнок в попытке нажиться на артистах. Но это…
- Я… Я так странно себя чувствую, дядя Сторм… Он меня было схватил за шею и сюда втолкнул, я его ножом в брюхо и пырнула, а потом он умер, а мне стало так хорошо, Мать-Дорога, ты только тётушке Мо не рассказывай… – девушка привычным Сильвио совсем детским жестом закрывает глаза ладонями, меж пальцев, размывая кровавые потёки, струятся слёзы. Что сказал бы Захария, будь он жив? А что скажет тётушка?..
Захария умел найти верные слова, которые помогали Берте успокоиться и продолжить работу как ни в чём ни бывало, думает Сильвио. Но старик умер прошлой зимой, а сам Сильвио понятия не имеет, как после такого можно успокоиться.
- Сама расскажешь. Ну, ты что? Думаешь, мы тебя обидим, деточка? Свои всегда поймут, защитят, а этого… Да тьфу на него! Иди к Мо, я тут сам приберу.
Пора уезжать из столицы, думает он. Когда-нибудь пришлось бы это сделать в любом случае. Во Флинте можно сделать филиал столичного цирка, дела пойдут ещё лучше. Ему есть, кого оставить здесь взамен себя. Молодая смена растёт, наглеет, хочет заправлять всем сама. Вот пусть и заправляет, а они с Мо и Бертой уедут во Флинт. Начнут всё с чистого листа…
Берте семнадцать.

- “Спешите видеть – Великолепная Босая Берта и её знаменитейший в Ризуре фокус с исчезновением!”
Берта поднимает глаза на мрачно скрестившего руки на груди Сильвио. Потом снова опускает голову, отгораживаясь от воспитателей сверля упрямым взглядом пол меж своих босых ступней. Тётушка Мо тяжко вздыхает и машет на хозяина Озёрного цирка рукой:
- Иди уж, мы тут поболтаем с глазу на глаз.
Она задвигает тяжёлый засов на двери своей личной вагонетки, где царит полумрак и тяжёлый аромат экзотических цветов, сверкают густо изукрашенные позолотой стены и сундуки и слегка колышутся пёстрые занавеси. Тётушка грузно опускается на круглый шёлковый пуф.
- Берта… Пропали трое мерзавцев, они люди этого проклятого Келла, чтобы ему не спалось от криков несчастных жертв. Они приходили накануне, а сегодня заявились ещё двое. Спрашивают о подельниках, думают, похоже, что мы с ними что-то сотворили…
- Испугались?
- Берта! Так дела не делаются!
- А как? Отдавать половину выручки этому ублюдочному “королю” и участвовать в его тёмных делишках, если прикажет?
- Посмотри на меня, девочка, – голос матушки Мо тих. Она сидит у трюмо, извечный тюрбан сброшен, и сквозь седые кудри таинственно сверкает тётушкин “третий глаз” – зрелище, жуткое для непривычного человека и стоящее двух золотых орлов, если тётушке вздымалось бы вместо дорогих и причудливых сеансов толкования будущего просто поворачиваться к публике затылком, как бывало раньше, в тяжёлые времена. Глаз пристально смотрит на девушку сквозь отражение, а Берта смотрит в ответ. “Ох, как же тётушка стара…” Горькое осознание сжимает на миг сердце.
- Да не знаю я про них… – нехотя говорит она вслух.
- Берта, мне-то не ври.
- Про одного только. Мо, он был насильник и дурак. Отослал дружков, чтобы не мешались, и рассчитывал справиться со мной в одиночку.
- И где он?
- Там, где никто не найдёт, – заносчиво бросает Берта, и, похоже, крепко верит в свои слова и нисколько не боится.
А вот тётушка Мо не дура, и сейчас ей очень страшно. Вот только она не знает, чего пугаться больше: гнева Келла, который всех этих пропаж труппе не спустит, или мести этого беспринципного подонка своей любимице, которая не одному человеку “короля Флинта” успела приглянуться… Или, может, пугаться стоит самой воспитанницы, которая за последний год научилась, оказывается, не только хранить от них с Сильвио секреты, но и трупы прятать?
- А остальные, небось, ищут его до сих пор, боссу показаться не смеют! – воодушевляется Берта, видя её задумчивость. Мо гневно хлопает ладонью по колену:
- Раз ты такая хитроумная, девочка, разыщи-ка мне этих двоих. И лучше бы им быть живыми. Они отнесут Келлу нашу виру за убитого. И учти, Берта, за троих я платить не буду. Да и не спустит нам Лоркен Келл трёх смертей так легко.
И тётушка сокрушённо вздыхает, когда гордая девица, дёрнув плечом, молча выбирается из вагонетки. Хорошо быть молодой, чувствовать себя всесильной и свободной, не знать зла – настоящего зла, которое принимает скучные, невзрачные обличия и смотрит на тебя тусклыми равнодушными глазками. Драться, хитрить и мухлевать, кокетничать без последствий и говорить так, чтобы все вокруг слушали – этому они втроём научили Берту с лихвой. А вот думать головой, отступать перед сильным противником, не рисковать собой, чтобы сберечь семью… Похоже, что нет. Они всегда думали за неё, и вот теперь девчонка подросла и считает, похоже, что флинтское болото ей по колено. Ох, что будет, если Великая Мать-Дорога сама возьмётся за учёбу…
Двух отморозков Берта всё же находит в виде трупов – те забрели в “Щепоть перца”, злачное местечко, облюбованное докерами, и к циркачам не придраться. Мо безжалостно называет Келлу несколько имён в обмен на спокойствие труппы, и Берта злится на неё ещё месяца два, когда после этого один из её приятелей попадается головорезам из Чёрного Театра.
Берте девятнадцать.

- “Констебль Королевской Секретной Службы, босая и смертельно опасная!” Кто бы мог подумать! – тётушки Мо больше нет, и некому ворчать на старого Строма, разгоняя этим ворчанием мрак над злосчастной головой Босой Берты. Как и некому обнять девушку и напомнить ей, что такая, как она есть, она нужна на своём месте, в цирке, среди тех, кто любит её, хоть и знает как облупленную…
- Да, вот это номер, правда, дядюшка? – Берта криво ухмыляется, – я знаю, ты не рад, но та женщина сказала про меня “дитя проклятья”, спокойно так, и она меня не боялась, хоть и увидела, как я…
Убила кого-то, боится услышать Стром, но девушка не договаривает, потому что вспоминает что-то более важное, по её мнению.
- И у этой женщины была такой рисунок на кольце… Ну, как в пророчестве было сказано!
Да. Пророчество. Армана, древняя цирковая гадалка, беспамятная и полубезумная, наплела когда-то Берте, тогда ещё совсем девчонке, что жизнь её расколется надвое, до и после того, как она поймёт природу своего проклятья и узнает свой рок, и что ключом к этому знанию и к этой перемене будет женщина с королевским гербом на пальце. И вот Берта повстречалась с одним из констеблей КСС. Циркачи никогда не забывают своих корней, в их жилах вместо крови шумит великая река жизни, сама Мать-Дорога. Но у бродяг-цыган всегда будут суеверия, которым они верят больше, чем богам и могучим духам. Для труппы Великолепного Сильвио таким непререкаемым авторитетом была старуха Армана, и горе тому, кто осмелился бы спорить с тем, что её пророчества всегда истинны. Сильвио и не пытался. Что-то в глубине его души, что сам Стром считал малодушием и трусостью (а покойная Мо называла “практической жилкой”) даже радовалось, что Бертрана покидает его.
- Ну, если уж ты твёрдо решила.
- Твёрдо. Но я буду приходить часто-часто, дядюшка!
- Это вряд ли. Время тебе научиться новым фокусам. И старайся лучше. Старайся так, будто тебя натаскивает сам Захария. Иначе долго не протянешь. Некому там будет прикрыть тебе спину, Бертрана.
Девушка часто кивает, смаргивая непрошеные слёзы. Оставлять Строма, приёмного отца – это почти предательство, но остаться – значит, предать весь свой путь. От даров Реки-Дороги не отворачиваются ради тепла домашнего очага. Путь тёмен и извилист, петли дорог извиваются змеями, но, кто знает, может, тучи проклятья над её головой поможет прогнать её новая семья?
Берте двадцать, и она теперь констебль Секретной Службы короля Альберта.

Жизнь, как бродячий цирк, торопит и завлекает. Некогда стоять, некогда думать, нужно спешить, успевать глазеть, подходить ближе, ещё ближе к разворачивающемуся действу, взахлёб упиваться небывалым зрелищем, чтобы потом, хлопнув себя по карману, с досадой обнаружить, что чьи-то цепкие глаза в толпе следили за твоим кошелём; чтобы наутро изумлённо и с лёгкой тоской смотреть, как поляна, на которой вчера были раскинуты разноцветные шатры, пуста и запорошена обрывками бумажных флажков и мусором; чтобы спустя годы вспоминать свой детский восторг и захлёбывающийся счастьем смех, крепкие руки родителей, поднимающих повыше, огни и аплодисменты, широкие улыбки артистов, чудеса, которые остаются в памяти навсегда… А цирк уже зажигает яркие огни на новой сцене. “Подходите ближе, дамы и господа, представление начинается!”

StoryBerta1

Zeitgeist Funt Llex